Hante
посреди темноты - черный порох и акварель.
Охохо, до чего я добралась! (Лишь бы делом не заниматься)

"Она работала, чтобы жить; потом - тоже для того, чтобы жить, - она полюбила, ибо существует и сердечный голод."
"Как мы уже сказали, у него не было никаких пороков. Когда он бывал доволен собой, то позволял себе понюшку табаку. Только это и роднило его с человечеством."


(с) Гюго, "Отверженные"

Постоянно хочется сравнивать с Толстым, но скорее противопоставлять, чем находить общее. Если уж на то пошло, больше похоже на Достоевского. Помните, как я страдала над выбором Вальжана - "ну чего он так легко бросает на произвол судьбы фабрику, ну да, спас незнакомого мужика, а с городом что будет, тоже мне праведник"? Так вот, как же восхитительно все эти сомнения переданы в книге! Достоевщина в полный рост. Огромное удовольствие читать.

Удивительно приятный язык. Читается очень легко, и хотя, опять же, на первый взгляд напрашивается сравнение с Толстым - больше похоже на Сюзанну Кларк ("Джонатан Стрендж и мистер Норрел"): многословность и обширные отступления не замедляют повествования и, в общем, не бесят. А ещё - удивительно современные средства выразительности, которых я вот вообще от двухсотлетнего кирпича не ждала. Восхитительная точность деталей - он будто схватывает отдельный момент, мысль, жест героя, а пока читатель переваривает, можно и про нравственность потрепаться. Несколько даже кинематографично. Полное ощущение того, что читаешь пожилого, но живого по сей день человека.

Ну и, знаете, автор всегда виден между строчками, а тут ещё всё-таки 19 век, не вышла из моды манера прямого обращения к читателю... Ощущение, что слушаешь рассказ пожилого профессора, настроенного очень дружелюбно, немного рассеянного, но при этом умного - и, что важнее, считающего читателя тоже умным. Ну, знаете, вот это "Вы уже и сами наверняка поняли, что мэр - это Жан Вальжан. Давайте вместо этого поговорим о природе совести, это же намного интереснее, чем разжёвывать очевидное!" И эдакое ироничное подмигивание. Очень приятно читать.

Ну и нравственная позиция, ага.
Потому что, понимаете, Толстой бы по той несчастной проститутке сверху попрыгал и написал нравоучительный нечитабельный текст, что самадуравиновата, не должно женщине гулять и вот это всё.
А Гюго её спас. И через всю иронию, через остроту замечаний, которая возможна только на расстоянии от описываемого - боль за происходящее с людьми, детское какое-то искреннее недоумение, нежелание принимать это за норму.
Ну можно ли такого дядечку не полюбить, особенно когда в организме острый недостаток умных добрых дядечек?

В общем, первые 50 страниц, описывающих быт, молодость и привычки епископа, удивляют только до начала основного повествования - этот человек в итоге слишком похож на рассказчика.
(Но это не точно (с))